10. Божьи мельницы

 

 

 

Мелют медленно, но верно.

Никто их машину не останавливал. Георгий Николаевич не так уже напряженно ждал, что ждёт за следующим поворотом, и понемногу головная боль прошла. Втянулся в до­рожную работу, даже начал насвисты­вать, потом включил приёмник. Обозначая близость города, ожил «Маяк». Диктор рассказал о боях на Ближнем Востоке. А скоро и щит проскочил – «КЗЫЛ-ОРДА – 65 км».

– Велика ли эта Орда? – спроси­ла Ирина.

– Не интересовался. А что?

– Есть аэропорт?

– Не знаю. Посмотри атлас, железная дорога должна быть. А что тебе аэропорт?

Она не отвечала. Он посмотрел в зерка­ло заднего вида – жена забилась в угол, гля­дела на зеркальные рисовые поля в окне.

– Ты хотела рассказать кое-что, – на­помнил он. – Повторяла, что я ни­чего не знаю. Можно узнать?

Ирина молчала. Что рассказывать? Он ведь так и не понял, чего мог лишиться, сиди она сложа руки. Для него важен факт – жена удалилась с другим мужчиной и не появлялась достаточно долго, чтобы отвесить ей плюху.

Прошедшая ночь всё расставила по местам. Её проницательность и решительность, самоотверженность, с какой она действовала для спасения семьи, обернулись против неё же. Уберегла мужа от пары затрещин, после которых он отдал бы всё, и что? Стала в его глазах шлюхой.

Да, едут дальше на своей маши­не. Отстояла сколько-то дорожных денег. В итоге погиб молодой человек с мечтами, за которые он угодил на урановый рудник и ради которых вырывался из этой страны. Что тут объяснять рациональному мужу?

– Я не настаиваю, – сказал Георгий Нико­лаевич. – Но и ты не оправды­вайся, что я ничего не знаю.

– Оправдываться больше не буду, – сказала Ирина. – Дальше ты поедешь один.

– А ты?

– А я вернусь.

– Куда?

– В Москву, куда.

Георгий Николаевич посмотрел в зер­кало, но взгляда её опять не встретил. Ей были интересны рисовые чеки, плывущие ми­мо стеклянными трапециями до горизонта.

– Не сходи с ума, Ириша, – сказал он. – Мало натворила?

– Я своё получила.

– Если из-за этого, то извини. Прошу прощения, что ударил.

– Не из-за этого, Гоша. Мы не можем ехать дальше вместе, как будто ничего не случилось.

– А что случилось-то? Ты так ничего и не рассказала.

Она молчала, упорно глядя в окно.

–И что ты будешь делать в Москве? Подашь на развод по причине супружеской неверности? Вряд ли такое заявление примут.

– И об этом подумал? Может, сам решил развестись?

– Уж это я б тебе сразу сказал.

– И я пока не решила. Но ехать с тобой не могу.

– Значит, решила. Как ты себе представляешь – я приеду на место один? Заселюсь и приступлю к работе?

Она не отвечала.

– Мы ведь только что договорились, Ир, – сказал он твердо. – Вчера. Не было. Ни-че-го. Ты пере­грелась на солнце, мало ли что почудилось. Все это мираж и фикция. По сравнению с нашей прошлой и будущей жизнью. С Игорёшкой.

Машина не снижала скорости, он вёл уверенно, хотя все время поглядывал в зер­кало.

– Ты не знаешь, чего мне стоил этот мираж, – сказала она. – С тебя-то как с гуся вода. В Кзыл-Орде подвези меня, пожалуйста, к вок­залу.

Он стукнул кулаком по безвинному рулю.

***

За стеклянной перегородкой кассы пожилая ка­зашка удивилась:

– Что вы, девушка, откуда сейчас би­леты. Сезон!

– Мне только один, в любом вагоне, на любой полке.

– Всем один, всем в любом вагоне, – отвечала кассирша.

– Но мне обязательно надо уехать сегод­ня.

– Надо – уедете, девушка, все уезжают. Волноваться не надо. К поезду подойдёте, любой проводник вас посодит. За благодарность.

– Точно?

– Все уезжают, никто ещё не остался.

– Когда ближайший поезд на Москву?

Кассирша посмотрела на часы.

– Через час десять. Пассажир­ский будет. А вы подождите скорый лучше. Будет через три пятьдесят, зато в Москву придёт раньше на двадцать часов.

– Большое спасибо, милая!

Кассирша кивнула – не беспокойся, мол.

***

Жаркий зал ожидания заставлен диванами из гнутой фанеры, на которых в разных углах храпели три разутых мужика. Отъезжающих не видно.

Ирина вышла на площадь, с пыльным цветником посередине. Георгий Николаевич стоял в тени щита, шелушащегося объявлениями. Она подошла.

– Ты можешь ехать дальше, Гоша. Билетов в кассе нет, но уезжают все.

– Когда поезд?

– Скорый через четыре часа, пассажирский через час. Но скорый приезжает в Москву почти на сутки раньше.

– Поедешь на скором?

– Ещё не решила. Пока хочу уехать поскорей. Да и ты отправляйся, Гоша, вовсе ни к чему терять время.

– Уж позволь я сам определюсь, что и зачем терять, – зло сказал Георгий Николаевич. – Есть хочешь?

Есть не хотелось, но не хотелось и злить его ещё больше.

***

Вокзальный ресторан тоже был жаркий, в шесть окон за пыльными шторами. Над столиками реяли мухи. Посетители были одни мужчины. Все толстые, смуглые, бритоголовые, все во френчах, а кое-кто и в сапогах. Пили водку мрачно, с отвращением копались в куриных косточках.

Официант принёс меню, побеспокоил мух салфеткой. На первое значился бульон куриный, на второе кура отварная.

– На третье – компот из пера, – сказал саркастически Георгий Николаевич. Официант отозвался серьёзно.

– Компота нет, извиняюсь. Есть водка.

– Слава те господи, – сказал Георгий Николаевич, — а то бы жажду нечем утолить. Несите два первых и два вторых. Третьего сто пятьдесят.

– Реализуем бутылками, – сказал официант.

– Что?!

— Могу графинчик сделать, триста грамм, — дождавшись кивка, официант издал почтительное шипение и потрусил за курами. До пенсии два года, поэтому иногородним он на всякий случай потрафлял.

– Мог бы обойтись без водки, – сказала Ирина. – Тебе ехать и ехать.

– Вот уж не твоя теперь забота, – буркнул Георгий Николаевич. Она промолчала.

На пятнистой скатерти стояли рюмки, матовые от грязи. Георгий Николаевич повертел свою и начал протирать её бумажной салфеткой. Ирина принялась за ложки и обоюдотупые ножи. Шурша салфетками и позвякивая, они старались не смотреть друг на друга. Так, значит, складывается последнее застолье – кура вокзальная, город Кзыл-Орда, если кто о таком слышал.

Официант принёс две тарелки в руках, морщась, когда бульон подступал к пальцам. Но был он опытен, бульон горяч, поэтому пальцы оставались сухими – Георгий Николаевич проследил за этим.

Муж строго смотрел на официанта, Ирина смотрела на мужа, и не могла заставить себя увидеть чужого человека. Трёхсуточная щетина состарила его, в ней полно, оказывается, седины, особенно на подбородке. Он шумно стягивал с ложки бульон. Чужой бы раздражал, а этот – соскучился же на сухомятке, пусть ест, как хочет, лишь бы ел. Под глазами набрякли мешки, а она думала – вымотался за дорогу, поспать бы ему сейчас. Игорёшка с каждым годом всё больше похож на него, а поначалу был на меня больше…

– Ешь бульон, чего ждёшь, – выговорил он, жуя кислый хлеб. – Остынет эта гадость, вовсе в рот не возьмёшь.

Он и дома ненавидел курятину, не говоря о бульоне.

Официант поставил на стол графинчик, в медалях крупных отпечатков пальцев. Георгий Николаевич наполнил рюмки.

– Составь, пожалуйста, компанию. Если не хочешь, чтоб я один одолел.

Ирина подняла свою рюмку. Тёплая водка дрожала белой линзочкой, в которой отражался перевёрнутый мужнин нос.

– Чтоб поезда не опаздывали! – провозгласил Георгий Николаевич.

– Не паясничай. Хочешь выпить – пей без глупостей.

– Нет, я серьёзно. Сколько до Москвы пилит скорый?

– Двое суток.

– Времени будет достаточно, чтобы все как следует обдумать, взвесить, и решить, куда пойдёшь после приезда. Можешь в суд, с заявлением на развод. Можешь в прокуратуру.

Он выпил рюмку, передёрнулся, занюхал хлебом и продолжал:

– Только не в районную и не в городскую, не тот калибр. Прокуратура Союза на Пушкинской, тебе туда.

– Я в суд не собираюсь.

– А в прокуратуру придётся. По здравом размышлении. Главное теперь, чтобы поезд не опоздал, а то передумаешь насчёт Москвы. За расписание!

И налил себе снова.

– С нами что-нибудь ещё случилось? – спросила Ирина.

– Если ты не хочешь рассказывать, что случилось в песках, придётся мне, – бодро сказал Георгий Николаевич. –С плохой новости начнём, или с хорошей?

– С нами может быть что-то хорошее?

– Конечно! Твой симпатичный азиат, который нас великодушно отпустил, жив и наверняка здоров. Разве это плохо?

Он снова опрокинул рюмку. На этот раз неудачно, не в то горло, что называется. И пока давился, прокашливался под сочувственными взорами официанта и половины зала, упустил момент. Не увидел лица Ирины при этом известии, как хотел.

– Я понимаю, ты очень зол на человека, – сказала она бесцветным голосом, – но есть вещи, которыми шутить нехорошо, Гоша. Его уже похоронили, наверное. Мусульмане хоронят быстро.

– Другого будут хоронить, – сипло выговорил продышавшийся Георгий Николаевич. – Это моя плохая новость.

Прибыла отварная кура, бледно-серая, чуть тёплая, с кучкой рисовой каши и долькой солёного огурца, изображающими гарнир. С соседнего столика официант переставил к ним фаянсовые бочоночки с голубыми словами «соль» и «перец», из которых не вытряхивалось ни то, ни другое. Ирина выцедила рюмку, отдающую сивухой, так вдумчиво, словно там находился ценный ликёр.

– Ты хочешь сказать, что не его убили? Что это он убил другого?

Георгий Николаевич отпиливал клочья от престарелой куры, совал их в рот, забрасывал кашей, с омерзением жевал эту смесь. На огурец мужества не оставалось.

– Вариантов не так много, – промычал он, наконец. – Или он, или я.

– Ты бредишь.

Георгий Николаевич пожал плечами, продолжая жевать.

– Хочешь сказать, – продолжала она, – что я должна написать на него заявление?

– Заявление – да. На кого – твоё решение. Конечно, если внезапные и высокие чувства, – выговорил он сквозь кашу, – тогда пиши на меня. Не возражаю. На кого-то ты должна заявить, как честная советская женщина.

– Перестань паясничать, – сказала она. – мне не до шуток сейчас.

– Мне тоже, честное пионерское, – сказал он, выливая в свою рюмку остаток из графинчика. – То есть, ты даже не можешь себе представить, насколько я сейчас серьёзен.

– Понимаю, – сказала Ирина решительно. – Вот что, дорогой, давай-ка закроем тему. Иначе этому конца не будет. Я никогда тебе не изменяла. Ни с кем. Ни разу. Веришь или нет – твоя проблема.

– Зачем же с этим конём удалялась?

– Ну конечно, зачем же ещё! Кстати, он не конь. Он… как это называется… мерин.

– Ты-то как это знаешь? – вскинул вилку в руке Георгий Николаевич, и снова стал страшен, как во вчерашней гонке.

– Потому, что он действительно хотел меня, Гоша. Но не смог.

– А если б смог? Ты бы позволила?

– Чтоб ты в живых остался? Не спрашивай лучше.

Вилка опустилась. Даже потыкалась в курицу. Не глядя на жену, поднёс Георгий Николаевич очередную рюмку ко рту, но снова поставил.

– Поэтому бежишь от меня в Москву?

– Не уверена, что поэтому. Знаю только, что дальше вместе не сможем. Знаю тебя очень хорошо. Ты все равно мне полностью не поверишь. Никогда.

– Ошибаешься, Ирина Михайловна. Ты совершенно меня не знаешь. Я сам-то себя не знал до вчерашнего.

Он почему-то глупо подмигнул, и опрокинул рюмку в горло, и тут же попытался налить ещё из пустого графинчика, ибо мухи, проклятые мухи метались и ныли перед самым лицом…

***

На площади налетели на них цыганки всех возрастов, все растрёпанные, в линялых многих юбках, и у каждой на руках, невзирая на возраст, молча мотался тёмный, как из глины слепленный младенец.

– Счастье нагадаем! – Они хватали Петруниных за руки и забегали вперёд, не давая шагу ступить, – Дай двадцать копеек, молодая красивая, двадцать копеек давай, мужчина, ребёнка накормить! За счастье – три рубля!

К ним направлялся от вокзала милиционер, и побледневший вдруг Георгий Николаевич вырвал из кармана горсть мелочи и смятых рублёвок, и какое-то время цыганки с гамом клубились вокруг него, а он, с белым лицом замерзающего, совал в кофейные ладошки двугривенные, пятаки, бумажки – не разбирая достоинства. И ровно в тот миг, когда оскудела его рука, свистнул потерявший терпение милиционер в латунный свисток, и разом сгинули сальные косы, лохмотья, младенцы…

– Что вы сказали? – спросил Георгий Николаевич.

Милиционер, однако же, напыщенно молчал. Георгий Николаевич пожал плечами и нетвёрдо приблизился к помятой «шестёрочке», измученной и жалкой настолько, что впору уже её пристрелить, и отпер дверь, и даже открыл, понимая при этом, что сесть за руль ему не суждено. Из-за плеча милиционер молвил, наконец:

– Документы пажалуста.

– А в чем дело, товарищ майор? – Ирина не разбиралась в чинах. Милиционер уязвлённо ответил на это:

– Младший лейтенант пока. Ваши гражданка тоже пажалуста документы.

Георгий Николаевич протянул ему паспорта. Милиционер официально нахмурился, перелистал листочки:

– Прописка в порядка. Это хорошо. Вы в ресторане алкогол употребляли, тепер садитес за рул транспортное средство. Это нехорошо.

– Нехорошо, – повторил Георгий Николаевич, уже не белый, а чрезмерно розовый и продолжающий пунцоветь.

– Куда едем? – строго смотрел на него милиционер.

Заплетающимся языком Георгий Николаевич ответил. Милиционер построжал ещё более.

– Будете здес ночеват, товарищи москвичи. Вон гостиница. Вот паспорта. А подават сиганам не надо пажалуста. Это нехорошо.

– Нехорошо, – эхом повторил Георгий Николаевич. – Зайка, что-то мне нехорошо. Экстрасистолы…

И опустился на асфальт прежде, чем милиционер с Ириной успели подхватить его. Повалился набок и, с ещё открытыми, но вбок уже глядящими глазами, сказал:

– Только я его не закапывал, Ирушка…

– Не надо в жара алкогол, – сказал милиционер, опускаясь с ним рядом на корточки. – Тем более московский прописка. Зелёный чай пейте.

– Гоша, родной!! – Ирина, уже на коленях, обхватила мужа за плечи, приподнимала ему затылок. – Открой сейчас же глаза!!!

***

И он послушно открыл. Через сутки, правда, в кзыл-ординской реанимации, но открыл же, послушный муж. И увидел Ирину в белом халате, затем койку, штативы, трубки какие-то…

– Мы где? – выговорил он чужими губами. – Разбились? Ничего не помню.

– Помнить нечего, – сказала она, сжимая его руку. – Не было ничего плохого, милый. Ты просто устал.

 

← предыдущая глава